Канцер Ворс. Эпизод 4 — «Новая надежда».
Шестнадцать лет
В 1998 году в больнице в Глазго выполнили две операции, две пересадки почки — мужчине и женщине. Хоть это и сложные операции с последующей сложной поддерживающей терапией, к счастью, обе почки прижились и функционировали абсолютно нормально. Но через полтора года, в ходе очередного обследования, у женщины в груди обнаружили небольшую опухоль. А еще через несколько недель появилось еще несколько небольших опухолей, уже под кожей. Исследование показало, что это метастазы меланомы. В марте 2000 года пациентка умерла. Через два месяца после смерти первой пациентки у мужчины, которому тоже в тот раз делали пересадку почки, в этой самой почке обнаружили опухоль. Биопсия снова показала меланому.
Шотландский реестр доноров соединил эти истории. Оказалось, что обе почки происходили от одной женщины, которая в мае 1998 года умерла, предположительно, от кровоизлияния под оболочки мозга. И вот что странно — оказалось, что за 16 лет до смерти у неё была меланома. Её прооперировали, пролечили и после этого она прожила пятнадцать лет без болезни, просто наблюдаясь в местной клинике, и потом её даже выписали условно здоровой. Через год после выписки она умирает и начинается история с пересаженными почками.
Шестнадцать лет. Неужели все это время клетки меланомы жили где-то в организме и с пересаженными почками попали в организм реципиентов? Где всё это время прятались эти клетки? Что держало их на месте? И почему в чужом теле они проснулись?
Примерно в это же время по другую сторону Атлантики, в Сент-Луисе, молодой исследователь Виджай Шанкаран и его коллеги исследовали этот вопрос экспериментально. Они сравнили развитие опухолей у мышей с сохранной и нарушенной иммунной защитой. Нарушен иммунитет был потому, что у мышей не было важного белка RAG2, который нужен для созревания T- и B-лимфоцитов. Всем мышам ввели одинаковую дозу канцерогена, но саркомы возникали чаще в группе, где иммунитет был нарушен: саркомы возникли у 30 из 52 иммунодефицитных мышей и у 11 из 57 обычных. Отсутствие зрелых лимфоцитов увеличивало и ускоряло появление опухолей — иммунитет действительно вмешивался в их судьбу.
Но как подвижная иммунная клетка узнаёт, что одна из клеток собственного тела стала опасной? И откуда у неё появляется приказ действовать? Чтобы добраться до этого приказа, придётся вернуться на 30 лет раньше, к клетке, у которой сначала не было даже имени.
Клетка без должности
В 1970 году молодой врач Ральф Стайнман пришёл в лабораторию Занвила Кона в Рокфеллеровском университете. Кон изучал макрофаги — это крупные клетки врожденного иммунитета, которые поглощают микробов и клеточные остатки. А Стайнмана занимал уже следующий шаг: после того, как макрофаг что-то проглотил — что происходит с клеточными остатками и белками и как встреча с чужеродным материалом активирует лимфоциты?
Когда он пришёл к Кону, макрофаги считались вероятными посредниками между антигеном и лимфоцитом. Одно из тогдашних предположений состояло в том, что макрофаг захватывает чужеродный белок, сохраняет его и предоставляет лимфоцитам для узнавания.
Два года Стайнман наблюдал за макрофагами, проводя всевозможные опыты. Он хотел обнаружить чужеродный белок на поверхности макрофага. Но результаты получались неудобными для исходного предположения. Белок действительно можно было обнаружить внутри клетки, но попадая в клетку он оказывался в пузырьках-лизосомах и там расщеплялся. Макрофаг хорошо поглощал исследуемый материал, но ожидаемого способа передачи целого белка лимфоцитам увидеть не удавалось. Так авторы сформулировали затруднение в заключении работы.
Стайнман стал искать другую клетку и обратился к селезёнке: в культурах её клеток ранее уже удавалось воспроизводить иммунный ответ, причём одним очищенным лимфоцитам требовалась помощь дополнительных, прилипающих к их поверхности клеток. В этой смеси в 1972 году он и заметил необычные подвижные клетки с отростками.
Эти необычные клетки вытягивали тонкие отростки, втягивали их, снова меняли форму. По биографическому свидетельству, первое наблюдение произошло в 1972 году. Стайнман позвал Кона к своему микроскопу. Жена Кона, Ферн, позднее вспоминала, как муж вернулся домой с известием о важном открытии Ральфа.
Через год Стайнман и Кон опубликовали описание нового типа клеток. Из-за ветвящихся отростков они назвали их дендритными — от греческого слова, означающего дерево.
Коллеги сомневались, что такая редкая клетка может что-то решать, но в 1978 году Стайнман и его сотрудница Маргит Витмер показали: запускать ответ лимфоцитов дендритные клетки умеют как минимум в сто раз лучше других клеток селезёнки.
Теперь у Стайнмана появился собственный ученик — Мишель Нуссенцвейг.
Передать находку
Сто раз в пробирке ещё не означали главной роли в живой селезёнке. Дендритные клетки составляли там малую долю, и любой результат можно было приписать соседям. Чтобы узнать, кто на самом деле делает работу, нужно было убрать из смеси дендритные клетки и только их. В лаборатории получили антитело 33D1, которое садится только на дендритные клетки. Вместе с комплементом — белками крови, которые пробивают мембрану клетки, покрытой антителом, — оно убивало дендритные клетки прямо в пробирке и оставляло остальные целыми. Обработанные клетки селезёнки смешивали с лимфоцитами генетически другой мыши: в такой смеси лимфоциты отвечают на чужие тканевые признаки, как при отторжении пересаженного органа. В работе 1983 года без дендритных клеток эта реакция падала на 75—90 процентов. Добавка очищенных дендритных клеток возвращала её, и хватало добавки всего в полпроцента от числа стимулирующих клеток.
Так постепенно становилось понятно, как организм собирает иммунную защиту. Среди множества T-лимфоцитов лишь небольшая часть способна атаковать другие клетки. Им предстоит получить сигнал, размножиться и превратиться в клетки, которые доберутся до нужной ткани. Дендритная клетка связывает эти события: собирает материал, предъявляет его фрагменты лимфоциту и при соответствующих сигналах запускает ответ.
Витрина
Но что именно дендритная клетка показывает лимфоциту? T-лимфоцит не может заглянуть внутрь другой клетки. Он видит только то, что выставлено на её поверхности, и главную роль в этом играют молекулы MHC — у человека их называют HLA. Как устроена эта встреча, долго оставалось загадкой.
Ответ пришёл из кристаллографии. В Гарварде, в лаборатории Дона Уайли, Памела Бьоркман и её коллеги несколько лет добивались кристаллов молекулы HLA-A2 и в 1987 году опубликовали её структуру. Верх молекулы оказался жёлобом: две длинные спирали лежат по краям плоского дна. А в жёлобе нашлось то, чего туда никто не клал: на карте электронной плотности бороздку занимало что-то постороннее, захваченное молекулой ещё в клетке. Позже выяснилось, что это короткие фрагменты белков — пептиды.
Так стала видна витрина. Клетка постоянно разрезает часть своих белков на пептиды и выставляет их наружу в бороздках MHC класса I. T-лимфоцит проверяет выставленное, не заглядывая внутрь. Если в клетке появился вирусный или изменённый белок, его фрагмент окажется на витрине.
Дендритная клетка умеет больше: она может выставить на MHC класса I не только материал изнутри себя, а захваченный и переработанный материал от другой клетки. Этот путь назвали кросс-презентацией. Он позволяет подготовить T-лимфоциты-киллеры к встрече с опухолью ещё до того, как они сами доберутся до неё.
Насколько это важно для защиты от опухоли, проверили в 2008 году. Кай Хильднер и коллеги использовали мышей без гена Batf3. У них почти отсутствовала одна из ветвей дендритных клеток, приспособленная к кросс-презентации. Фибросаркома, которую обычные мыши отторгали, у этих животных росла; одновременно нарушался запуск специфических цитотоксических T-клеток. В этой трансплантационной модели без нужных посредников защита не собиралась.
Так из странной клетки под микроскопом выросло объяснение того, как множество клеток начинает действовать согласованно: одна находит улику, другая получает приказ, их потомки идут в атаку.
Но мы помним, что опухоль выросла из собственных клеток организма. Что будет, если организм решит атаковать самого себя? Если такое происходит, то развиваются особые заболевания — аутоиммунные. Но это не наш случай. Мы точно знаем, что внутри злокачественной клетки что-то изменилось. Что на её витрине может выдать произошедшую перемену?
Улика из собственного тела
В конце 1970-х, в то время как Вармус и Бишоп в Сан-Франциско обнаружили что вирусный онкоген src находится внутри нормальных клеток птиц и зверей, на другом конце страны, в Нью-Йорке, группа Ллойда Олда работала над признаками снаружи опухолевой клетки. Они искали молекулы на поверхности злокачественной клетки человека, которые узнаёт иммунитет самого больного. Метод назывался аутологичным типированием. У пациента брали клетки опухоли и его же лимфоциты и смотрели, нападут ли одни на другие. Свои клетки против своих — без чужих тканей и без мышей.
В этой работе участвовал молодой немецкий врач Александр Кнут. Среди тринадцати пациентов с меланомой, которых изучала группа, самая сильная реакция нашлась у мужчины, обозначенного инициалами A.V.: его T-лимфоциты убивали клетки его собственной опухоли, выращенные в культуре под названием SK-MEL-29. В 1981 году Кнут вернулся в Майнц и продолжил ту же работу. Там нашлась вторая такая пациентка; в научных статьях она обозначена кодом MZ-2. Меланома IV стадии, метастазы в почке, яичниках, лимфатических узлах и селезёнке; повторные операции и химиотерапия не давали полной ремиссии. Но её T-лимфоциты, как и у A.V., узнавали клетки её опухоли. Запомним обоих: у каждого иммунитет нашёл в опухоли свою улику.
Узнавали — но что именно? Чтобы это понять, в 1984 году Александр Кнут, по совету совего старого наставника Ллойда Олда, поехал в Брюссель знакомиться с еще одним ученым — Тьерри Буном. Группа Буна разработала метод, который позволял при помощи активизированных T-клеток найти опухолевый ген, из-за которого лимфоциты и активизировались.
Бун и Кнут начали поиск. Для этого у пациентки MZ-2 взяли два вида клеток — Т-киллеры и клетки меланомы. Из Т-киллеров вырастили клоны, которые лучше всех распозновали и уничтожали клетки меланомы. На втором этапе этих отобранных Т-киллеров продолжали сводить с меланомой, но теперь отбирали только редкие клетки меланомы, которые научились ускользать от своих убийц, которые потеряли мишень. Видов клеток стало три — Т-киллеры, обычная меланома и ускользнувшая. Третий этап был самым объёмным. Из обычной меланомы подготовили библиотеку: ДНК нашинковали на крупные куски и вшили в плазмиды — специальные кольцевые ДНК для транспортировки, в сотни тысяч плазмид. Эти плазмиды порциями вводили в ускользнувшие клетки. Идея была такая: если после введения плазмиды в ускользающую меланому T-киллер снова её распознает и уничтожит, значит, в космиде был тот самый ген, из которого получается та самая молекула, выставляемая на MHC-I. И такой ген нашёлся.
Чего ждать от найденного гена? После всего, что мы знаем о мутациях в раке, ответ кажется очевидным: опухоль выдаст изменённый белок. В 1991 году Пьер ван дер Брюгген, Александр Кнут, Тьерри Бун и коллеги опубликовали найденный ген. Его назвали MAGE — от melanoma antigen, антиген меланомы. Это был первый ген опухолевого антигена человека, который узнают T-лимфоциты самого пациента. И что удивительно — он не был мутирован! В нормальных клетках пациентки он был точно таким же! Только через четыре года завеса тайны приоткроется и окажется, что в нормальном теле этот ген молчит почти везде, кроме незрелых сперматозоидов в семеннике. А в меланоме он включился не в то время и не в том месте. Опухоль выдал не изменённый белок, а свой белок, появившийся там, где его быть не должно.
А что с первым пациентом? Работа с его клетками продолжилась в Майнце, и в 1995 году группа Томаса Вёльфеля нашла, на что нацелены лимфоциты A.V.. На этот раз это была настоящая мутация — в гене CDK4, белок которого помогает клетке перейти к копированию ДНК. В положении 24 вместо аргинина стоял цистеин. Замена была в меланоме и отсутствовала в лимфоцитах пациента. Внутри клетки она мешала CDK4 связываться с тормозящим белком p16, то есть ослабляла один из тормозов деления. А снаружи фрагмент того же изменённого белка на молекуле HLA-A2 становился мишенью для T-клеток пациента.
Мутация, ослаблявшая внутренний тормоз деления, одновременно оставляла след для внешнего контроля. Такую мишень, возникшую из мутации, называют неоантигеном. Клетка уходила из-под одного ограничения и становилась заметнее для другого.
Две улики — два способа выдать себя. Меланома MZ-2 включила то, что должно молчать. Меланома A.V. сломала то, что должно работать. Оба следа оказываются на одной витрине, и иммунитет может прочитать оба. Если у меланомы донора из Глазго была хоть одна такая улика, охране было что увидеть.
Теперь цепь адресной атаки можно собрать. Дендритная клетка получает опухолевый материал и помогает запустить подходящие T-лимфоциты. Их потомки приходят в ткань и проверяют пептиды на поверхности клеток. Найдя мишень, цитотоксический лимфоцит наносит смертельный удар.
Но что если опухоль уберёт саму витрину — молекулы MHC-I? Именно здесь история распознавания сделала неожиданный поворот.
Строка в диссертации
Осенью 1981 года Клас Керре работал над диссертацией в Каролинском институте. Его занимали естественные киллеры, или NK-клетки. Они могли уничтожать некоторые опухолевые клетки без предварительной иммунизации, но правило выбора мишени оставалось неясным. Какие общие признаки объединяли столь разные клетки, на которые они нападали?
Позднее Керре вспоминал затруднение с одним предложением. Он пытался описать чувствительные клетки и заметил, что гораздо легче сформулировать, чем обладают клетки устойчивые. Вопрос повернулся: какой признак позволяет клетке избежать атаки?
MHC-I уже занимал центральное место в представлениях о распознавании. Керре предположил, что для NK-клетки его присутствие может служить сигналом, удерживающим от атаки. Тогда исчезновение знакомого признака меняло бы судьбу клетки. Чтобы заметить опасность, не обязательно было найти новую чужую молекулу: иногда достаточно утратить нормальную свою.
Эту мысль ещё требовалось заставить работать в опыте. К Керре пришёл двадцатидвухлетний студент Ханс-Густаф Люнггрен. Задача летнего проекта состояла в проверке того, могут ли NK-клетки распознавать опухолевые клетки, потерявшие определённые молекулы своего организма.
Исследователи взяли мышиную лимфому, устойчивую к NK-клеткам, и получили варианты с резко сниженным количеством MHC-I. На первом этапе эксперимента исходные и изменённые клетки лимфомы размножались с одинаковой скоростью. Потеря поверхностных молекул не лишила опухоль способности жить и делиться. На втором этапе, после введения клеток лимфомы обычным мышам, судьбы этих вариантов расходились: исходные клетки лимфомы выросли в новую опухоль, а клетки с низким MHC-I погибали и не давали новых очагов. На третьем этапе исследователи подавили активность NK-клеток. После этого прежде отвергавшиеся варианты снова стали образовывать опухоли.
За этим принципом закрепилось название missing self — «отсутствующее своё». Нормальные молекулы MHC-I подают NK-клетке тормозящий сигнал, а когда их становится меньше, торможение исчезает. Сегодня мы знаем, что для активации NK-клеток важны также активирующие сигналы, в том числе признаки клеточного стресса. Но направление мысли Керре сохранилось. Иммунитет способен заметить нарушение по исчезновению того, что должно присутствовать.
Две ветви защиты смотрели на одну поверхность по-разному. T-лимфоцит читал выставленный пептид; NK-клетка учитывала, сохраняются ли нормальные опознавательные молекулы. Для опухолевой линии возникало трудное соседство требований. Спрятаться от одного способа обнаружения могло означать стать уязвимее для другого.
Двести дней
Найденные механизмы позволяют представить уничтожение опасного клона: распознавание, сборку ответа, прибытие лимфоцитов, гибель клеток. Но что происходило там, где растущей опухоли не было видно?
История донора из Глазго показывает, что после шестнадцати лет без клинических признаков меланомы клетки со злокачественным потенциалом всё же могли сохраниться. Возникает вопрос — все это время их удерживал иммунитет?
Кэтрин Кёбел и её коллеги смоделировали такую ситуацию. Они ввели обычным мышам небольшую дозу канцерогена 3-метилхолантрена. У части животных появились растущие саркомы. За остальными продолжали наблюдать. Прошло двести дней — больше полугода. Некоторые мыши по-прежнему не имели заметной опухоли; у других в месте инъекции оставалось небольшое стабильное образование.
На двухсотый день исследователи начали вводить одной группе контрольный иммуноглобулин, который не влиял на иммунитет, а другой — антитела против лимфоцитов. По факту, ученые выключали несколько важных компонентов иммунного контроля. Канцероген повторно не вводили. После этого у семи из пятнадцати мышей во второй группе появились растущие опухоли. В контрольной группе — у одной из тринадцати.
Происходящее заставляло заново прочитать предыдущие двести дней. По крайней мере у части животных всё это время сохранялась популяция, способная расти. Её присутствие стало заметным после снятия защиты.
Клетки из небольших стабильных образований давали прогрессирующие опухоли при переносе мышам с иммунодефицитом. Значит, долгий покой не сделал их безопасными. В самих образованиях исследователи находили меньше признаков деления, больше признаков гибели клеток и больше T-лимфоцитов, чем в растущих саркомах. Вместе эти результаты поддерживали картину динамического равновесия: иммунный ответ все же удерживал прирост опухолевой популяции.
После двухсот дней внешнего покоя у защиты обнаружился ещё один результат: она могла удерживать опасную популяцию, не уничтожая её целиком. Такую работу легко пропустить, если считать победой только полное уничтожение противника.
Для эволюционирующей опухоли это означало, что приобретённой способности размножаться недостаточно. Потомки должны ещё пережить давление окружающего организма. Судьба линии зависела от того, успевает ли она оставлять больше живых клеток, чем теряет. Иммунитет участвовал в этом счёте.
Снова Глазго
Теперь вернёмся к донору. Пересадка почки повторила опыт Кёбел в человеческом теле — без замысла и без контроля. Чтобы почка прижилась, реципиентам давали препараты, подавляющие иммунный ответ. Защиту сняли, как сняли её антителами на двухсотый день, и меланома выросла за месяцы.
Второму реципиенту иммуносупрессию отменили и назначили интерферон, который сам усиливает иммунный ответ. Через тринадцать недель появились признаки отторжения, почку удалили, и в ней нашли обширные массы погибших клеток меланомы. Через два года после обнаружения меланомы мужчина был жив и не имел клинических признаков опухоли. Когда охрана вернулась, она снова начала убивать.
Доказать по одной истории, что шестнадцать лет меланому держал именно иммунитет, нельзя. Но всё найденное в лабораториях с этим сходится. Шестнадцать лет тишины не были пустотой. У этой защиты не было свидетелей, потому что она справлялась.
Голос ученика
7 декабря 2011 года Нобелевскую лекцию о дендритных клетках прочитал Мишель Нуссенцвейг. Тот самый ученик, с которым Стайнман доказал, что ничтожная доля клеток селезёнки делает главную работу. Теперь он рассказывал об открытии от имени своего учителя.
Сам Ральф Стайнман умер от рака поджелудочной железы за три дня до присуждении Нобелевской премии. Болезнь нашли за четыре года до этого. Стайнман лечился операцией, химиотерапией и экспериментальной иммунотерапией на основе дендритных клеток, которую разработал сам. Какую роль сыграла каждая часть лечения, сказать нельзя, но четыре года для рака поджелудочной железы, особенно в то время — это довольно продолжительный срок.
Рядом с этой судьбой стоят две другие. Помните двух пациентов, над которыми ратал Александр Кнут и Тьерри Бун? MZ-2 и A.V. прожили больше тридцати лет без возвращения болезни. Сами исследователи связывают это с сильным и разнообразным T-клеточным ответом обоих.
У организма есть защита, продолжающая действовать после отказа внутренних клеточных тормозов. Она получает сведения о содержимом клеток, замечает потерю нормальных признаков, собирает ответ и уничтожает мишени. Иногда её работа оставляет после себя лишь отсутствие растущей опухоли.
—-
видео на ютубчике: https://youtu.be/MsUk0BT0JHA?si=6IqnZcI2As_r1YTa